В деревне — тишь да благодать,
Событий — кот наплакал.
Жила у дома номер пять,
Голодная собака.
Любой испытывал жилец,
К собаке этой жалость,
Кто ей подбросит холодец,
А кто остатков малость.
И на хозяйских, на харчях,
Успев слегка разъесться,
Могла уже не замечать
Тепла людского сердца.
И лаяла на всех подряд,
Сперва не очень сильно,
В деревне, люди говорят,
Всбесившаяся псина.
Довольно многих покусав,
Почуяв запах крови,
Решила свой писать устав,
Собачью жизнь устроить:
Теперь собачья конура,
Должна на юг смотреть,
Чтоб солнце нежное, с утра,
Собачью грела шерсть.
Пусть лучшее лишь подают,
Для трапезы собачьей,
Что бы тепло, чтобы уют,
Лишь так, и не иначе.
Так было бы сто тысяч лет,
Коли не случай странный:
Пастух в деревню на обед,
Был приглашен, на званый.
И ночь была, и кровь лилась,
Короткий разговор,
Собачья жизнь закончилась,
В деревне с этих пор.
В деревне — тишь да благодать,
Событий — кот наплакал.
Своё по жизни место знать,
Обязана собака!

Там, где рождаются стихи,
Мои гуляют мысли,
И на границе двух стихий,
Как в воздухе повисли.
Там, где законы естества,
Уже почти не действуют.
Там правят мысли и слова,
И только после — действия!
Сокрыт от посторонних глаз,
Момент их появления,
И каждый раз — как в первый раз,
И мучают сомнения!
Там где рождаются стихи,
Молчат не только пушки,
И на границе двух стихий,
Там Лермонтов и Пушкин.

Кого-то сильно ранит слово,
Кому-то силу придаёт,
Заставит сердце биться снова,
Легко любой растопит лёд.
И не стесняясь в выражениях,
Через века и расстояния,
Без пафоса и искажений,
Слова до нас доносят знания.
Слова признания и любви,
Подобранные по заказу.
Порой доводят до крови,
Случайно брошенные фразы.
И в гневе брошенные вскользь,
Порой доводят до сумы,
Пронзают в миг сердца насквозь,
Печалят души и умы.
Причиной, сутью и предлогом,
Служили верно нам слова,
Но королевой диалога,
Всегда лишь пауза была.

Теперь лишь гречневая каша,
Среди проклятий и стенаний,
И шприц, заполненный поташем,
В гостиной с мягкими стенами.
Из мебели — лишь табуретка,
И та, привинчинная к полу,
Сквозь зубы в рот суют таблетки,
Всё — процедуры да уколы!
Прогулки лишь по расписанию,
И сон при ярком свете ламп.
Под наблюдением персонала,
И взгляд колючий как игла.
Теперь лишь гречневая каша,
Решётки крепкие на окнах.
И в жёлтый цвет фасад покрашен,
И дом — забытый, одинокий.

Её Величество Природа,
Счет аккуратно свой ведёт,
На сто смертей — сто двадцать родов,
И население растёт.
И в этой вечной круговерти,
Нет времени, чтобы расслабиться.
Между рождением и смертью,
Большая существует разница.
Существенная, такая, знаковая,
Давно бы истину усвоили:
Рождаются все одинаково,
Уходит же каждый по-своему!
Со смыслом кто, а кто по глупости.
Кто героически, а кто устав.
Кто от безделия и распутности,
А кто с проклятием на устах.
Её Величество Природа,
Сумела всё предусмотреть:
Всем — одинаковые роды,
Но каждому — его лишь смерть!

За недостатком информации,
Или по глупости какой,
Читала Дурь Уму нотации,
Махала в воздухе рукой!
Указывала направления,
До цели нужной и на путь,
Уму давала наставления,
И Дурь свою не знала суть!
Перевернулось в мире этом,
И с ног всё на голову встало,
И Дурь по нужному рецепту,
Уму нотации читала.
За недостатком информации,
Или по глупости какой,
Дурь подбирала интонации,
Махала в воздухе рукой…