Четыре неполных часа.
Улыбка на нежных устах.
Впечатления в стихах, привезенные из разных городов и стран
Твой быт под крышами чужих,
Мне незнакомых городов,
Там, где другая бьется жизнь,
Другой устав, другой остов.
Мне неизвестные стоят
И красят улицы дома.
Среди чужих, там ты своя
И путь свой выбрала сама.
Мне непонятный континент
Давно тебя в свои вписал.
Чужим туда дороги нет,
Их звать туда никто б не стал.
Вниз по течению бежишь,
По руслу незнакомых рек,
Где ты живешь вторую жизнь,
За свои такой короткий век.
Твой след на улице чужой,
Где я ни разу не бывал,
Тебя напомнит мне такой,
Какой всегда тебя я знал.
Арабы о чем-то кричали,
Под небом ночного Берлина,
И дождь был совсем нескончаем,
Тоска была невыносима.
И бойко общались румыны,
Почти, что на всех языках,
Со всеми идущими мимо,
Пытаясь им что-то сказать.
Дождя, как бы, не замечая,
Нацелено так и неистово,
Крутили упорно педали
Упрямые велосипедисты.
Один, среди этих событий,
Пешком возвращался домой,
С толпой не умеющий слиться,
Несбывшийся полу-герой.
Арабы о чем-то кричали,
Под небом ночного Берлина,
И дождь был совсем нескончаем,
Тоска была невыносима.
Двадцать лет на Баку и Берлин,
Разрываясь живешь на два дома.
Двадцать лет твое сердце болит,
В вечном поиске края родного.
То свободы, а то теплоты,
Сердцу вечно чего не хватает.
И стремглав окунаешься ты,
В этот бег без конца и без края.
В этой гонке за призрачным счастьем
И погоне за синею птицей,
Одинокой боишься остаться,
Будь ты дома или за границей.
И сама теперь вряд ли поймешь,
Где в гостях ты, где, будто бы, дома,
Где тут правда, а где только ложь,
Что роднее тебе и знакомей.
Хоть пытается тесно дорога
Две страны воедино связать,
Но ни та, ни другая не могут
Окончательной Родиной стать.
Двадцать лет на Берлин и Баку,
Разрываясь живешь на два дома.
Двадцать лет с сильной болью в боку,
В вечном поиске края родного.
Известен погодою нежной
Весенней порою Берлин.
И в баре, отель Штайгенбергер ,
Мы в креслах глубоких сидим.
Заказана порция виски
И колы холодной стакан.
Приветствовал нас на английском
У столика официант.
Я с жадностью каждое слово
Пытаюсь схватить как могу,
За нитью следя разговора
И нежным движением губ.
Умеет на тему любую
Приятный вести разговор.
Глазами ее я любуюсь,
Не в силах страстей скрыть напор.
Она потихоньку хмелеет,
Труднее подняться и встать.
И я становлюсь все смелее,
Пытаясь о чувствах сказать.
И руки ее я ласкаю,
Меж нами флюиды бегут.
Мне снова дыхание сбивает
Бег этих счастливых минут.
Известен погодою нежной
Весенней порою Берлин.
И в баре, отель Штайгенбергер ,
Мы в креслах глубоких сидим.
В этот город на Эльбе,
Где ни разу я не был,
Где под пасмурным небом
Зеленеют поля.
Расписание известно,
У окна мое место
И в вагоне не тесном
Жду прибытия я.
Поезд мчится экспрессом,
Мало стыков на рельсах
И с плодами прогресса
Небольшой перебор.
Как же это печально,
В направлениях дальних
Мы не слышим хрустальный
Стук привычный реборд.
Так знакомый нам с детства,
В ухо льющийся песней,
В миг срывающий с места
И зовущий нас в путь.
И состав, вроде, новый,
И в порядке вагоны,
Но без ритма родного
Мне никак не уснуть.
Вновь прощальные речи
И до следующей встречи,
Время дружбу не лечит,
Чем я так дорожу.
Не сомкнув своих век,
Я, влюбленный вовек
В город с руслом трех рек,
Путь обратный держу.
Очередной шедевр! Увы , тяжело предвкушение затаить Ведь «неизвестное» всегда страшна.
Göxəl Fəlsəfi şerdir.
Спасибо за строки-они передают то, что знакомо каждому перед серьёзными событиями. Я и сам сейчас чувствую это состояние ожидания и…
Читая эти строки, чувствуешь, что здесь речь идёт не столько об Абердине, сколько о настроении человека.О той внутренней туманности, усталости…
Gözəl şeirdi qardaşım, sizin üçün bu Əjdaha nəyi simvolizə edir: ölkəni, müharibəni, sistemi, korporasiyanı, yoxsa başqa bir şeyi?